Лев Толстой в начале пути 24 глава

Разве добродетель заключается в том, чтоб исправляться от слабостей, которые для тебя в жизни вредят, кажется, добродетель есть самоотвержение. – Неправда. Добродетель дает счастье поэтому, что счастье дает добродетель. Каждый раз, когда я пишу ежедневник откровенно, я не испытываю никакой досады на себя за беспомощности; мне кажется, что нежели я в Лев Толстой в начале пути 24 глава их признался, то их уже нет.

Приятно. Я помолился и лег спать. Вечерком я лучше молюсь, чем днем. Быстрее понимаю, что говорю и даже чувствую; вечерком я не боюсь себя, с утра боюсь – много впереди. Красивая вещь сон во всех фазах: изготовление, засыпание и самый сон. Только-только я лег, я Лев Толстой в начале пути 24 глава задумывался: какое удовольствие увернуться потеплее и на данный момент забыться; но только-только я стал засыпать, я вспомнил, что приятно засыпать, и очнулся. Все удовольствия тела уничтожаются сознанием. Не нужно сознавать; но я сознал, что сознаю, и пошло, и пошло, и уснуть не могу. Фу, досада Лев Толстой в начале пути 24 глава какая! Зачем отдал нам бог сознание, когда оно только мешает жизни? Для того, что напротив моральные удовольствия поглубже чувствуются, когда они сознаны. Рассуждая так, я оборотился на другую сторону и открылся. Какое противное чувство в мгле раскрыться. Все кажется: вот схватит меня кто-то либо что-то либо тронет прохладным либо Лев Толстой в начале пути 24 глава жарким раскрытую ногу. Я поскорее закрылся, подвернул под себя со всех боков одеяло, упрятал голову и стал засыпать, рассуждая ах так.

<«Морфей, прими меня в свои объятия». Это божество, которого я охотно бы сделался жрецом. А помнишь, как обиделась барыня, когда ей произнесли: «Quand je suis passé chez vous, vous étiez encore dans les bras de Morphée»[115].>

Она задумывалась, что Морфей – Андрей, Малафей. Какое забавное имя!.. А славное выражение: dans les bras; я для себя так ясно и роскошно представляю положение dans les bras, – в особенности Лев Толстой в начале пути 24 глава же ясно самые bras – до плеч нагие руки с ямочками, складочками и белоснежную, открытую нескромную рубаху. Как неплохи руки вообщем, в особенности ямочка одна есть! Я потянулся. Помнишь, Saint-Thomas не повелел* растягиваться. Он похож на Дидрихса. Верхом с ним ездили.

Славная была травля, как около станового Гельке атукнул Лев Толстой в начале пути 24 глава и Налет ловил из-за всех, да еще по колот[и?]. Как Сережа злился. Он у сестры. Что за красота Маша – вот бы такую супругу! Морфей на охоте неплох бы был, только необходимо нагому ездить, а то можно отыскать и супругу. Пфу, как катит Saint-Thomas – и Лев Толстой в начале пути 24 глава за всех на угонках уже барыня пошла; зря только растягивается, а вобщем, это отлично dans les bras. Здесь, должно быть, я совершенно уснул. Лицезрел я, как желал я догонять барыню, вдруг – гора, я ее руками толкал, толкал, – упала; (подушку скинул) и приехал домой обедать. Не готово; отчего? Василий Лев Толстой в начале пути 24 глава куражится (это за перегородкой хозяйка спрашивает, что за шум, и ей отвечает горничная девка, я это слушал, поэтому и это приснилось). Василий пришел, только-только желали все у него спросить, отчего не готово, – лицезреют – Василий в камзоле, и лента через плечо; я ужаснулся, стал на колени, рыдал и целовал у Лев Толстой в начале пути 24 глава него руки; мне было так же приятно, нежели бы я целовал руки у нее, – еще более. Василий не направлял на меня внимания и спросил: «Заряжено?» Кондитер тульский Дидрихс гласит: «Готово!» – «Ну, стреляй!» Дали залп. (Ставня ударила) – и пошли польской, я с Василием, который уже не Василий, а она. Вдруг Лев Толстой в начале пути 24 глава – о кошмар! – я замечаю, что у меня штаны так коротки, что видны нагие колени. Нельзя обрисовать, как я мучился (открылись нагие [колени?]; я их во сне длительно не мог закрыть, в конце концов закрыл). Но тем не кончилось; идем мы польской, и царица Виртембергская здесь; вдруг я пляшу казачка Лев Толстой в начале пути 24 глава. Для чего? Не могу удержаться. В конце концов принесли мне шинель, сапоги; еще ужаснее: панталон совсем нет. Не может быть, чтоб это было наяву; правильно, я сплю. Пробудился. Я засыпал – задумывался, позже не мог более, стал воображать, но представлял связно картины, позже воображение уснуло, остались черные представления; позже и Лев Толстой в начале пути 24 глава тело уснуло. Сон составляется из первого и последнего воспоминания.) Мне казалось, что сейчас под этим одеялом никто и ничто меня достать не может. Сон есть такое положение человека, в каком он совсем теряет сознание; но так [как] засыпает человек равномерно, то теряет он сознание тоже равномерно. Сознание есть то Лев Толстой в начале пути 24 глава, что именуется душою; но душою именуют что-то единое, меж тем как сознаний столько же, сколько отдельных частей, из которых слагается человек; мне кажется, что этих частей три: 1) мозг, 2) чувство, 3) тело. 1) есть высшее, и это сознание есть принадлежность только людей развитых, животные и животноподобные люди не имеют его; оно 1-ое Лев Толстой в начале пути 24 глава засыпает; 2) сознание чувства, принадлежность тоже одних людей, засыпает после; 3) сознание тела засыпает последнее и изредка совсем. У животных этой постепенности нет; также и у людей, когда они в таком положении, что теряют сознание, после сильных воспоминаний либо опьяненные. Сознание сна будит на данный момент.

Воспоминание о времени, которое мы Лев Толстой в начале пути 24 глава проводим во сне, не происходит из такого же источника, из которого происходят мемуары о реальной жизни, – из памяти, как возможности воспроизводить воспоминания наши, но из возможности группировать воспоминания. За минуту пробуждения мы все те воспоминания, которые имели во время засыпания и во время сна (практически никогда человек Лев Толстой в начале пути 24 глава не дремлет совсем), мы приводим к единству под воздействием того воспоминания, которое способствовало просыпанию, которое происходит так же, как засыпание: равномерно, начиная с низшей возможности до высшей. Эта операция происходит так стремительно, что сознать ее очень тяжело, и привыкши к последовательности и к форме времени, в какой проявляется жизнь, мы Лев Толстой в начале пути 24 глава принимаем эту совокупа воспоминаний за воспоминание проведенного времени во сне. Каким образом разъяснить то, что вы видите длиннющий сон, который кончается тем обстоятельством, которое вас разбудило: вы видите, что идете на охоту, заряжаете ружье, подымаете дичь, прицеливаетесь, стреляете, и шум, который вы приняли за выстрел, это графин, который вы Лев Толстой в начале пути 24 глава уронили на пол во сне. Либо вы приезжаем к вашему товарищу N., ожидаете его, в конце концов приходит человек и докладывает: N. приехал; это наяву вам гласит ваш человек, чтоб вас разбудить. Чтоб поверить справедливость этого, избави бог веровать снам, которые вам говорят те, которые всегда чего-нибудть лицезрели, и Лев Толстой в начале пути 24 глава лицезрели чего-нибудть означающее и увлекательное.

Эти люди от привычки выводить заключения из снов, на основании гадателей, дали для себя форму известную, к которой они приводят все; добавляют из воображения недостающее и выкидывают все то, что не подходит под эту форму. К примеру, вам будет говорить мама Лев Толстой в начале пути 24 глава, что она лицезрела, как ее дочь улетела на небо и произнесла: «Прощайте, маменька, я за вас буду молиться!» А она просто лицезрела, что дочь ее лезла на крышу и ничего не гласила и что эта дочь, когда влезла наверх, сделалась вдруг поваром Иваном и произнесла: «А вы не влезете».

А Лев Толстой в начале пути 24 глава может быть, в воображении их по силе привычки [полно?] слагается то, что они говорят, тогда и это служит еще подтверждением моей теории о сне…

Нежели желаете поверить, то на для себя испытайте: вспомните ваши мысли, представления во время засыпания и просыпания и нежели кто-либо лицезрел, как вы спали Лев Толстой в начале пути 24 глава, и может поведать вам все происшествия, которые могли подействовать на вас, то вы поймете, отчего вы лицезрели то, а не другое. Событий этих настолько не мало, зависящих от сложения, от желудка, от физических обстоятельств, что всех не перечтешь. Но молвят, что когда мы лицезреем во сне, что мы летаем Лев Толстой в начале пути 24 глава либо плаваем, это означает: мы растем. Заметьте, отчего один денек вы плаваете, – другой летаете; вспомните все, и совсем не сложно растолкуйте.

Нежели бы пришлось созидать мой сон кому-нибудь из числа тех, которые, как я гласил, привыкли толковать сны, ах так бы рассказан был мой сон. «Видела я, что St.-Thomas Лев Толстой в начале пути 24 глава бегает, очень длительно бегает, и я как будто говорю ему: «Отчего вы бегаете?» – и он гласит мне: «Я ищу невесту». Ну вот взгляни, что он либо женится, либо будет от него письмо…»

Заметьте тоже, что постепенности во времени мемуарам нет. Нежели вы вспоминаете сон, то вы Лев Толстой в начале пути 24 глава понимаете, что вы лицезрели до этого.

Во время ночи пару раз (практически всегда) просыпаешься, но просыпаются только два низшие сознания души: тело и чувство. После чего снова засыпает чувство и тело – воспоминания же, которые были во время этого пробуждения, присоединяются к общему воспоминанию сна, и без всякого порядка и последовательности. Нежели Лев Толстой в начале пути 24 глава пробудилось и 3-е, высшее, сознание понятия и после снова засыпаешь, то сон уже делится на две половины.

Еще денек (На волге)

3 июня

Вздумал я из Саратова ехать до Астрахани по Волге. Во-1-х, задумывался я, лучше же, нежели время будет не подходящее, проехать долже, но не трястись еще 700 верст; притом – живописные Лев Толстой в начале пути 24 глава берега Волги, мечтания, опасность: все это приятно и полезно может подействовать; представлял я себя поэтом, припоминал людей и героев, которые мне нравились, и ставил себя на их место, – одним словом, задумывался, как я всегда думаю, когда затеваю чего-нибудть новое: вот сейчас только начнется реальная жизнь Лев Толстой в начале пути 24 глава, а до сего времени это так, предисловьице, которым не стоило заниматься. Я знаю, что это вздор. Сколько раз я замечал, что всегда я остаюсь тот же и не больше поэт на Волге, чем на Воронке, а все верю, все ищу, все дожидаюсь чего-то. Все кажется, когда я в Лев Толстой в начале пути 24 глава раздумье, делать ли что-либо либо нет: вот ты не сделаешь этого, не поедешь туда-то, а там-то и ожидало счастье; сейчас упустил навеки. Все кажется: вот начнется без меня. Хотя это забавно, но это принудило меня ехать по Волге в Астрахань. Я до этого страшился, и совестно мне было действовать Лев Толстой в начале пути 24 глава по таким забавным поводам, но сколько я ни смотрел в прошедшую свою жизнь, я большей частью действовал по более забавным поводам. Не знаю, как другие, но я привык к этому, и для меня слова «мелочное, смешное» стали слова без смысла. Где же «крупные, серьезные» поводы?

Пошел Лев Толстой в начале пути 24 глава я к Столичному перевозу и стал похаживать около лодок и дощаников. «Что, заняты эти лодки? Есть ли свободная?» – спросил я совокупы бурлаков, которые стояли у берега. «А вашей милости чего требуется?» – спросил у меня старик с длинноватой бородой, в сероватом зипуне и поярчатой шапке. «До Астрахани лодку». – «Что ж, можно-с Лев Толстой в начале пути 24 глава!»

Святочная ночь

I

В одну из ясных, морозных январских ночей святок 18.. года вниз по Кузнецкому мосту дробной рысью катилась извозчичья карета на паре худеньких, разбитых лошадок.

Только темно-синее высочайшее небо, усеянное пропадающими в пространстве звездами, заиндевшая борода кучера, захватывающий дыхание, щиплющий за лицо воздух и скрип колес по морозному снегу Лев Толстой в начале пути 24 глава напоминали те прохладные, но поэтические святки, с которыми мы с юношества привыкли соединять какие-то смутные чувства – любви к священным преданиям старины, темным народным обычаям и – ожидания чего-то загадочного, необычного…

Нет ни белоснежных большенных сугробов сыпучего снега, занесшего двери, заборы и окна, ни узеньких, пробитых около их Лев Толстой в начале пути 24 глава тропинок, ни больших темных дерев с покрытыми инеем ветвями, ни бескрайних ярко-белых полей, освещаемых светлой зимней луной, ни дивной, исполненной неописуемой красоты тишины деревенской ночи. Тут высочайшие неприятно-правильные дома с обеих сторон закрывают горизонт и утомляют зрение однообразием; равномерный городской шум колес не смолкает и нагоняет на Лев Толстой в начале пути 24 глава душу какую-то неотвязную, несносную тоску; разбитый, навозный снег покрывает улицы и освещается где-то ламповым светом, падающим из цельных окон какого-либо магазина, либо мерклыми фонарями, которые, приставляя лесенку, поправляет засаленный будочник: все составляет резкую и ничтожную противуположность с блестящим, бескрайним покровом святочной Ночи. Мир божий и Лев Толстой в начале пути 24 глава мир человечий.

Карета тормознула у освещенного магазина. Из нее выпрыгнул стройный, хорошенький мальчишка – лет 18 с виду – в круглой шапке и шинели с бобровым воротником, из-за которого виден был белоснежный бальный галстук, и, звеня колокольчиком, торопливо забежал в дверь.

«Une paire de gants, je vous prie»[116],– отвечал он на вопросительный: «Bonsoir, monsieur Лев Толстой в начале пути 24 глава»[117],– которым встретила его худощавая француженка из-за конторки.

– Vot’ numéro[118].

– Six et demi[119],– отвечал он, демонстрируя небольшую, практически женски нежную руку.

Юноша, казалось, куда-то очень спешил; он, прохаживаясь по комнате, стал надевать перчатки так неосмотрительно, что порвал одну пару; с детским движением досады, показывавшим Лев Толстой в начале пути 24 глава в нем, но, энергию, кинул ее на землю и стал растягивать другую.

– Отпрыск мой, это вы? – послышался приятно-звучный, уверенный глас из примыкающей комнаты, – войдите сюда.

Юноша по звуку голоса и еще больше по наименованию отпрыска тотчас вызнал собственного знакомого и вошел к нему.

Это был высочайший мужик, лет 30, очень худенький, с Лев Толстой в начале пути 24 глава рыжеватыми бакенбардами, проходящими по середине щек до концов рта и начала острых воротничков, длинноватым сухим носом, размеренными, впавшими, голубыми очами, выражающими разум и насмешливость, и очень тонкими, бледноватыми губками, которые, исключая тех пор, когда открывали красивые маленькие зубы, складываясь в выразительную, привлекательную ухмылку, лежали всегда как-то в особенности Лев Толстой в начале пути 24 глава принципиально и строго. Он посиживал, вытянув длинноватые ноги, перед огромным трюмо, в каком, казалось, с наслаждением рассматривал отражавшуюся стройную фигуру юного человека, и предоставлял полную свободу выказать свое куаферское искусство мосье Шарлу, который, ловко поворачивая в помадных руках щипцы и покрикивая на Эрнеста, подававшего их, давал Лев Толстой в начале пути 24 глава, по собственному выражению, «un coup de peigne à la plus estimable de ses pratiques»[120].

– Что, на бал, разлюбезный отпрыск?

– Да, а вы, князь?

– Тоже должен ехать; видите, – прибавил он, указывая на белоснежный жилет и галстук, таким недовольным тоном, что юноша с удивлением спросил его: неуж-то он не желал ехать? и что бы Лев Толстой в начале пути 24 глава он делал в таком случае целый вечер?

– Спал бы, – отвечал он флегмантично и без мельчайшей аффектации.

– Вот этого я не могу осознать!

– И я тоже не осознавал лет 10 тому вспять: лет 10 тому вспять я готов был проскакать 300 верст на перекладных и не спать 10 ночей для 1-го Лев Толстой в начале пути 24 глава бала; но тогда я был молод, очевидно, влюблен на каждом бале, а – главное – тогда мне было забавно; так как я знал, что я неплох, что, как меня ни поверни, никто не увидит ни плешины, ни накладки, ни вставленного зуба…

– А вы за кем волочитесь, отпрыск мой? – прибавил он, вставая перед зеркалом Лев Толстой в начале пути 24 глава и оправляя воротнички рубахи.

Этот вопрос, изготовленный самым обычным разговорным тоном, казалось, очень изумил юного человека и привел в такое замешательство, что он, краснея и запинаясь, чуть мог выговорить: «Я ни за… я ни… когда еще не волочился».

– Повинет, я и запамятовал, что в ваши года не волокутся Лев Толстой в начале пути 24 глава, а влюбляются, так скажите мне, по последней мере, в кого влюблены?

– Понимаете, князь, – произнес юноша, улыбаясь, – что я даже не понимаю, что такое означает волочься, faire le cour…

– Я вам на данный момент объясню, – вы понимаете, что такое быть влюблену?

– Знаю.

– Ну так волочься – означает делать совсем неприятное Лев Толстой в начале пути 24 глава того, что делают влюбленные, – понемногу говорить про свою любовь и стараться, чтоб в вас были влюблены; одним словом, делать неприятное тому, что вы делаете в отношении к милому дебардёру, *в которого вы влюблены.

Юноша побагровел снова.

– Сегодня днем мы с вашей кузиной гласили про вас, и она открыла мне Лев Толстой в начале пути 24 глава вашу тайну. Почему вы до сего времени не представлены?

– Не было варианта.

– Как можно, чтоб не было варианта; нет, скажите лучше, что не сможете отважиться; я знаю, настоящая, а в особенности 1-ая, любовь конфузлива. Это нехорошо.

– Кузина сегодня обещала представить меня, – произнес юноша, детски робко улыбаясь.

– Нет, позвольте мне вас Лев Толстой в начале пути 24 глава представить, разлюбезный отпрыск; поверьте, что я это сделаю лучше, чем ваша кузина; и поглядите, с моей легкой руки, – прибавил он, надевая шинель и шапку. – Поедем вкупе.

– Для того, чтоб иметь фуррор у дам, – продолжал он докторальным тоном, проходя к двери, не замечая ни поклонов мосье Шарля, ни улыбочки demoiselle de Лев Толстой в начале пути 24 глава comptoir[121], слушавшей его, – для того, чтоб иметь фуррор у дам, необходимо быть предприимчиву, а для того, чтоб быть предприимчиву, необходимо иметь фуррор у дам, в особенности в первой любви, а для того, чтоб иметь фуррор в первой любви, необходимо быть предприимчиву. Видите, cercle vicieux»[122].

II

Юного человека звали Сережей Ивиным Лев Толстой в начале пути 24 глава. Он был красивый мальчишка, с душой юной, не отуманенной еще поздним сознанием ошибок, изготовленных в жизни; как следует, с светлыми мечтами и великодушными побуждениями. Закончив курс в училище… совершенным ребенком душою и телом, он приехал в Москву к собственной мамы – милейшей даме старенького века и любившей его так, как может Лев Толстой в начале пути 24 глава обожать мама единственного отпрыска, которым гордится.

Приехав в Москву, он как-то невольно и неприметно для себя самого очутился, как дома, в благодушном и – нежели можно так сказать – родовом столичном свете, в который люди с известным рождением, невзирая на их внутренние свойства, принимаются во всем, как свои Лев Толстой в начале пути 24 глава и родные; в особенности же – доверчиво и гостеприимно, когда они, как Ивин, не имеют еще для этого света неведомого прошедшего. Тяжело сказать, было ли это для него счастием либо нет; с одной стороны, свет доставлял ему много настоящих удовольствий, а уметь услаждаться в ту пору юности, когда каждое отрадное воспоминание с Лев Толстой в начале пути 24 глава силой отзывается в юной душе и принуждает дрожать свежайшие струны счастия, уже огромное благо; с другой же стороны, свет развивал в нем ту ужасную моральную заразу, прививающуюся к каждой части души, которая именуется тщеславием. Не то светское тщеславие, которое никогда не достаточно тем кружком, в каком оно живет, а Лев Толстой в начале пути 24 глава вечно отыскивает и достигает другого, в каком ему будет тяжело и неудобно. Столичный свет в особенности мил и приятен тем, что он дружен и самостоятелен в собственных суждениях; нежели человек раз принят в нем, то он принят всюду, обсужден всеми идиентично, и ему нечего добиваться: живи, как Лев Толстой в начале пути 24 глава хочешь и как нравится. Но у Сережи, невзирая на то, что он был умный и энергический мальчишка, было тщеславие юности. Забавно сказать, он – наилучший столичный танцор – грезил о том, вроде бы ему попасть в скучноватую партию – по полтине – Г. О., о том, вроде бы ему, невинному и конфузливому, как женщина Лев Толстой в начале пути 24 глава, – попасть на скандалезные вечера г-жи 3. и сойтись на «ты» с старенькым, сально-развратным холостяком Долговым. Красивые мечты любви, дружбы и забавные планы тщеславия с одинаковою красотой неизвестности и силою увлечения юности заполняли его воображение и как-то удивительно путались в нем.

На балах сегодняшней зимы, которые были для Лев Толстой в начале пути 24 глава него первыми в жизни, он встречал графиню Шофинг, которую князь Корнаков, дававший всем прозвища, называл почему-либо милым дебардёром. Один раз он плясал против нее, глаза его повстречались с простодушно-любопытным взором графини, и взор этот так поразил его, доставил столько удовольствия, что он не мог осознать, как до Лев Толстой в начале пути 24 глава этого не был без памяти влюблен в нее, и внушил, бог знает почему, столько ужаса, что он стал глядеть на нее как на существо необычное, высшее, с которым он недостоин иметь ничего общего, и потому пару раз удирал случаев быть ей представлену.

Графиня Шофинг соединяла внутри себя все условия, чтоб Лев Толстой в начале пути 24 глава внушить любовь, в особенности такому юному мальчугану, как Сереже. Она была необычно хороша, и хороша как дама и ребенок: очаровательные плечи, стройный, гибкий стан, исполненные свободной грации движения и совсем детское лицо, дышащее кротостью и веселием. Не считая того, она имела красота дамы, стоящей в главе высшего света Лев Толстой в начале пути 24 глава; а ничто не присваивает даме более красоты, как репутация прелестной дамы. Графиня Шофинг имела еще очарование, общее очень немногим, это очарование простоты – не простоты, противуположной аффектации, но той милой доверчивой простоты, которая так изредка встречается, что составляет самую симпатичную оригинальность в светской даме. Всякий вопрос она делала просто Лев Толстой в начале пути 24 глава и так же отвечала на все вопросы; в ее словах никогда не приметно было и тени сокрытой мысли; она гласила все, что приходило в ее хорошенькую умную головку, и все выходило очень мило. Она была одна из числа тех редчайших дам, которых все обожают, даже те, которые должны бы были завидовать Лев Толстой в начале пути 24 глава,

И удивительно, что такая дама дала без сожаления свою руку графу Шофинг. Но ведь она не могла знать, что, не считая тех сладких любезностей, которые гласил ей ее жених, есть другие речи, что, не считая плюсов – отлично плясать, отлично служить и быть возлюбленным всеми почетными старушками – плюсы, которыми полностью Лев Толстой в начале пути 24 глава обладал г. Шофинг, – есть другие плюсы, что, не считая той солидной мирной светской жизни, которую устроил для нее ее супруг, существует другая жизнь, в какой можно отыскать любовь и счастие. Да, не считая того, нужно дать справедливость г. Шофинг, лучше его не было во всем жениха Лев Толстой в начале пути 24 глава; даже сама Наталья Аполлоновна произнесла в нос: «C’est un excellent partie, ma chère»[123]. Ну и чего ей вожделеть еще? Все юные люди, которых она до сего времени встречала в свете, так похожи на ее Jean и, право, нисколечко не лучше его; потому втюриться ей в голову не приходило Лев Толстой в начале пути 24 глава – она представляла, что любит собственного супруга, – а жизнь ее сложилась так отлично! Она любит плясать и пляшет; любит нравиться и нравится; любит всех собственных добротных знакомых, и ее все очень обожают.

III

Для чего обрисовывать подробности бала? Кто не помнит того необычного, поразительного воспоминания, которое производили на него ослепительный Лев Толстой в начале пути 24 глава свет тыщи огней, освещающих предметы со всех боков и ни с одной – не кладущих тени, сияние брильянтов, глаз, цветов, бархата, шелку, нагих плеч, кисеи, волос, темных фраков, белоснежных жилетов, атласных башмачков, пестрых мундиров, ливрей; аромата цветов, душков дам; звуков тыщи шагов и голосов, заглушаемых завлекательными, вызывающими звуками каких-то Лев Толстой в начале пути 24 глава вальсов либо полек; и беспрерывное сочетание и необычное сочетание всех этих предметов? Кто не помнит, как не достаточно он мог разобрать подробности, как все воспоминания смешивались, и оставалось только чувство либо веселья, все казалось так просто, светло, радостно, сердечко билось так очень, либо казалось страшно тяжело, обидно.

Но чувство, возбуждаемое Лев Толстой в начале пути 24 глава балом, было совсем различно в 2-ух наших знакомых.

Сережа был так очень взволнован, что приметно было, как скоро и очень билось его сердечко под белоснежным жилетом, и что ему отчего-то захватывало дыхание, когда он прямо за князем Корнаковым, пробираясь меж разнообразною, движущеюся толпою знакомых и незнакомых гостей, подходил Лев Толстой в начале пути 24 глава к хозяйке дома. Волнение его еще усилилось в то время, как он подходил к большой зале, из которой ясней стали долетать звуки вальса. В зале было и шумнее, и светлее, и теснее, и жарче, чем в первой комнате. Он искал очами графиню Шофинг, ее голубое платьице, в каком он лицезрел ее Лев Толстой в начале пути 24 глава на прошедшем бале. (Воспоминание это было так еще свежо в его воображении, что он не мог для себя представить ее в другом платьице.) Вот голубое платьице; но это не ее волосы; это какие-то дурные рыжеватые волосы и какие плечи и грубые черты: как мог он так ошибиться Лев Толстой в начале пути 24 глава? Вот вальсирует дама в голубом; не она ли? Но вот вальсирующая пара поравнялась с ним, и какое разочарование! Хотя эта дама очень недурна, но ему она кажется ужаснее греха смертного. Так тяжело какой бы то ни было красе выдержать сопоставление с развившимся в его воображении во всей дивной красоты мемуары Лев Толстой в начале пути 24 глава образом его любви. Неуж-то ее еще как бы нет? Как скучновато, пусто на бале! Какие у всех несносные тоскующие лица! И для чего, кажется, собрались все они? Но вот кружок, отдельный от всех других; в нем очень мало действующих лиц; но зато как много зрителей, смотрящих с завистью Лев Толстой в начале пути 24 глава, но не проникающих в него. И удивительно, почему эти зрители, невзирая на наисильнейшее желание, не могут переступить эту границу, этот магический круг. Сережа пробирается в середину кружка. Здесь у него больше знакомых, некие издалека улыбаются ему, другие подают руки; но кто это в белоснежном платьице с обычный зеленоватой Лев Толстой в начале пути 24 глава куафюркой на голове стоит около высочайшего князя Корнакова и, закинув вспять русую головку, наивно глядит ему в глаза и гласит с ним? Это она! Поэтический образ дамы в голубом платьице, который с прошедшего бала не выходил из его воображения, одномоментно заменяется образом, который кажется ему еще прелестнее и живее – той Лев Толстой в начале пути 24 глава же дамы в белоснежном платьице и зеленоватой куафюрке. Но отчего же ему вдруг делается неудобно? Он не знает хорошо: держать ли шапку в левой либо в правой руке, с беспокойством оглядывается вокруг себя и ищет очами кузину либо неплохого знакомого, с которым бы он мог заговорить и скрыть свое Лев Толстой в начале пути 24 глава смущение; но, на неудачу, все окружающие его лица ему незнакомы, и ему кажется, что в выражении лиц их написано: «Comme le petit Ivine est ridicule»[124]. Слава богу, кузина подзывает его, и он идет вальсировать с ней. Князь Корнаков, напротив того, так же тихо, раскланиваясь знакомым мужикам и дамам, проходил Лев Толстой в начале пути 24 глава 1-ые комнаты, заходил в огромную залу и присоединялся к отдельному кружку, вроде бы он заходил в свою спальню, и с этим же предзнанием того, что он должен повстречать, с которым бюрократ, приходя в отделение, пробирается в знакомый угол к собственному столу. Он так отлично знает каждого и его Лев Толстой в начале пути 24 глава все так отлично знают, что у него для каждого готово занятное, смешное либо разлюбезное словечко. Практически с каждой есть начатой разговор, шутка, общие мемуары. Ему не только лишь не тяжело и не неудобно, как Сереже, проходить через эти три гостиные, заполненные народом, а несносно созидать все одни знакомые Лев Толстой в начале пути 24 глава лица, издавна оцененные им, и которые, что бы он ни делал, с собственной стороны никак не переменили бы о нем мировоззрение, к которым, но, нельзя не подойти и, по некий необычной привычке гласить, не сказать не увлекательных ни для того, ни для другого слов, пару раз уже слышанных Лев Толстой в начале пути 24 глава и произнесенных. Он так и делает; но все-же скукотища – преобладающее в его душе чувство в эти минутки. Даже единственный энтузиазм человека, как князь, не принимающего прямого роли в бале, другими словами не играющего и не танцующего, – наблюдения, ни в одном отношении не могут представить ему ничего ни нового, ни занятного Лев Толстой в начале пути 24 глава. Подойдет ли он к разговаривающим группам в гостиных, они составлены все из числа тех же лиц, канва разговора их все та же самая: вот Д., имеющая репутацию столичной кросотки, платьице ее, лицо, плечи, все отлично, безупречно; но все то же пошло-бесстрастное выражение во взоре и неизменной ухмылке, и ее Лев Толстой в начале пути 24 глава краса производит на него воспоминание досады; около нее, как и всегда, увиваются юный М., про которого молвят, что он, правда, дурен, но зато очень остроумен, мил; он в душе находит, что Д. самая несносная дама в мире; но волокется за ней только поэтому, что она 1-ая Лев Толстой в начале пути 24 глава дама в столичном свете; петербургский щеголь Ф., который желает глядеть свысока на столичный свет и которого за это никто вытерпеть не может, и т. д. Вот миленькая столичная дама Annette 3., которая, бог знает почему, не выходит столько времени замуж, как следует, здесь же где-нибудь и последняя ее надежда Лев Толстой в начале пути 24 глава, барон со стеклушком и дурным французским языком, который целый год сбирается на ней жениться и, очевидно, никогда не женится. Вот небольшой черномазый адъютантик с огромным носом, который в полной убежденности, что любезность в сегодняшнем веке заключается в том, чтоб гласить пошлости, и помирая со смеху ведает что-то старенькой эманципированной деве Лев Толстой в начале пути 24 глава Г… Вот древняя толстая Р.…., которая так длительно продолжает быть неприличною, что это закончило быть необычным, а сделалось просто противно (и все отшатнулись от нее); около нее крутятся еще, но, некий армейский гусар и молодый студент, воображающие, бедолаги, подняться этим во мировоззрении света. Подойдет ли к карточным столам, – снова Лев Толстой в начале пути 24 глава на тех же местах, что и 5 лет тому вспять, стоят столы и посиживают те же лица. Даже приемы тасовать, сдавать карты, сбирать взятки и карты [?], гласить игорные шутки каждого издавна известны ему. Вот старенькый генерал, с которого берут постоянную дань, невзирая на то, что он сердится и орет Лев Толстой в начале пути 24 глава на всю комнату, в особенности сухой человечек, который, сгорбившись, молчком посиживает перед ним и только время от времени исподлобья взглядывает на него. Вот юноша, который тем, что играет в карты, желает обосновать, что все ему надоело. Вот три старенькые барыни изловили злосчастного напарника по две копейки, и бедный готов дать все Лев Толстой в начале пути 24 глава средства, что у него есть в кармашке, – отступного.

Корнаков подходит к столам, вожделеет выигрывать? одни не замечают его, другие, не оглядываясь, подают руки, третьи требуют присесть… Пойдет ли в залы, где пляшут: вот крутятся 5 либо 6 студентов, два приезжих гвардейца и нескончаемые недоросли, юные по летам, но состаревшиеся Лев Толстой в начале пути 24 глава на столичном паркете – Негичев, Губков, Тамарин, два либо три устаревшие московские льва, которые уже не пляшут, а только любезничают, либо нежели решаются пригласить даму, то делают с таким выражением, которое можно перевести так: поглядите, как я резвлюсь.

Вот в кругу кавалеров стоят, как и всегда, неведомые, недвижные фраки, зрители, которые Лев Толстой в начале пути 24 глава, бог один знает для чего, приехали сюда; только время от времени меж ними приметно движение, показывается смельчак, неуверенно либо очень смело проходит через пустой круг, приглашает, может быть, единственную знакомую ему даму, делает с ней, невзирая на то, что ей это очень неприятно, несколько туров вальса и снова прячется за Лев Толстой в начале пути 24 глава стенкой стоящих парней. Вообщем в столичном свете мужчины делятся на два разряда: либо на недоученных мальчишек, смотрящих на свет очень серьезно, либо на устарелых львов, смотрящих либо показывающих, что глядят на него очень свысока.


lev-nikolaevich-tolstoj-zhizn-tvorchestvo-sochinenie.html
lev-tolstoj-master-izobrazheniya-vnutrennego-sostoyaniya-geroev-sochinenie.html
lev-tolstoj-v-nachale-puti-12-glava.html