Лев Толстой в начале пути 4 глава

В эту минутку я тоже задумывался, что лучше бы было головку, чем то, над чем я трудился. Когда нам объявили, что скоро будут именины бабушки и что нам должно приготовить к этому деньку подарки, мне пришло в голову написать ей стихи на этот случай, и я тотчас же прибрал два стиха, с Лев Толстой в начале пути 4 глава рифмами, надеясь также скоро прибрать другие. Я решительно не помню, каким образом вошла мне в голову такая странноватая для малыша идея, но помню, что она мне очень нравилась и что на все вопросы об этом предмете я отвечал, что обязательно поднесу бабушке подарок, но никому не скажу, в чем Лев Толстой в начале пути 4 глава он будет состоять.

Против моего ожидания, оказалось, что, не считая 2-ух стихов, выдуманных мною сгоряча, я, невзирая на все усилия, ничего далее не мог сочинить. Я стал читать стихи, которые были в наших книжках; но ни Дмитриев, ни Державин не посодействовали мне – напротив, они еще больше Лев Толстой в начале пути 4 глава уверили меня в моей неспособности. Зная, что Карл Иваныч обожал списывать стишки, я стал потихоньку рыться в его бумагах и в числе германских стихотворений отыскал одно российское, принадлежащее, должно быть, фактически его перу.

Г-же Л… Петровской. 1828. 3 июни

Помните близко,

Помните далековато,

Помните моего

Еще отнине и до всегда,

Помните еще Лев Толстой в начале пути 4 глава до моего гроба,

Как верен я обожать имею.

Карл Мауер

Стихотворение это, написанное прекрасным круглым почерком на узком почтовом листе, понравилось мне по трогательному чувству, которым оно проникнуто; я тотчас же выучил его назубок и отважился взять за эталон. Дело пошло еще легче. В денек именин поздравление из 12-ти стихов было Лев Толстой в начале пути 4 глава готово, и, сидя за столом в классной, я переписывал его на веленевую бумагу.

Уже два листа бумаги были испорчены… не поэтому, чтоб я задумывался чего-нибудть переменить в их: стихи мне казались потрясающими; но с третьей линейки концы их начинали загибаться наверх все в большей и большей степени, так Лев Толстой в начале пути 4 глава что даже издалека видно было, что это написано криво и никуда не годится.

3-ий лист был так же крив, как и прежние; но я отважился не переписывать больше. В стихотворении собственном я поздравлял бабушку, вожделел ей много лет здравствовать и заключал так:

Стараться будем утешать

И любим, как родную мама.

Кажется Лев Толстой в начале пути 4 глава, было бы очень недурно, но последний стих как-то удивительно оскорблял мой слух.

– И лю-бим, как родну-ю мама, – говорил я для себя под нос. – Какую бы рифму заместо мама? играть? кровать?.. Э, сойдет! все лучше карл-иванычевых!

И я написал последний стих. Позже в спальне я прочитал Лев Толстой в начале пути 4 глава вслух все свое сочинение с чувством и жестами. Были стихи совсем без размера, но я не останавливался на их; последний же еще посильнее и неприятнее поразил меня. Я сел на кровать и задумался…

«Зачем я написал: как родную мама? ее ведь тут нет, так не надо было Лев Толстой в начале пути 4 глава и поминать ее; правда, я бабушку люблю, уважаю, но все она не то… для чего я написал это, для чего я солгал? Положим, это стихи, да все-же не надо было».

В это самое время вошел портной и принес новые полуфрачки.

– Ну, так и быть! – произнес я в сильном нетерпении, с Лев Толстой в начале пути 4 глава досадой засунул стихи под подушку и побежал примеривать столичное платьице.

Столичное платьице оказалось потрясающе: карие полуфрачки с бронзовыми пуговками были сшиты в обтяжку – не так, как в деревне нам шивали, на рост, – темные брючки, тоже узкие, волшебство как отлично обозначали мышцы и лежали на сапогах.

«Наконец-то и у меня Лев Толстой в начале пути 4 глава штаны со штрипками, истинные!» – грезил я, вне себя от радости, осматривая со всех боков свои ноги. Хотя мне было очень узко и неудобно в новеньком платьице, я укрыл это от всех, произнес, что, напротив, мне очень покойно, и что нежели есть недочет в этом платьице, так только тот Лев Толстой в начале пути 4 глава, что оно чуть-чуть много места. После чего я очень длительно, стоя перед зеркалом, причесывал свою обильно напомаженную голову; но, сколько ни старался, я никак не мог пригладить вихры на маковке: как я, желая испытать их повиновение, переставал прижимать их щеткой, они подымалиь и торчали в различные стороны, придавая моему Лев Толстой в начале пути 4 глава лицу самое забавное выражение.

Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли к нему голубий фрак и еще какие-то белоснежные принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался глас одной из горничных бабушки; я вышел, чтоб выяснить, что ей необходимо. Она держала на руке туго накрахмаленную Лев Толстой в начале пути 4 глава манишку и произнесла мне, что она принесла ее для Карла Иваныча и что ночь не спала для того, чтоб успеть вымыть ее ко времени. Я взялся передать манишку и спросил, встала ли бабушка.

– Как же-с! уж кофе откушали, и протопоп пришел. Каким вы молодчиком! – прибавила она с ухмылкой Лев Толстой в начале пути 4 глава, оглядывая мое новое платьице.

Замечание это принудило меня побагроветь; я перевернулся на одной ножке, щелкнул пальцами и припрыгнул, желая ей этим дать ощутить, что она еще не знает хорошо, какой я вправду молодчик.

Когда я принес манишку Карлу Иванычу, она уже была не нужна ему: он надел другую Лев Толстой в начале пути 4 глава и, перегнувшись перед небольшим зеркалом, которое стояло на столе, держался обеими руками за пышноватый бант собственного галстука и пробовал, свободно ли заходит в него и назад его гладко выбритый подбородок. Обдернув со всех боков наши платьица и попросив Николая сделать для него то же самое, он повел нас к бабушке Лев Толстой в начале пути 4 глава. Мне забавно вспомнить, как очень пахло от нас троих помадой в то время, как мы стали спускаться по лестнице.

У Карла Иваныча в руках была коробка собственного изделия, у Володи – набросок, у меня – стихи; у каждого на языке было приветствие, с которым он поднесет собственный подарок. В ту минутку Лев Толстой в начале пути 4 глава, как Карл Иваныч отворил дверь залы, священник надевал ризу и раздались 1-ые звуки молебна.

Бабушка была уже в зале: сгорбившись и опершись на спинку стула, она стояла у стены и набожно молилась; около нее стоял папа. Он обернулся к нам и улыбнулся, заметив, как мы, заторопившись, прятали за Лев Толстой в начале пути 4 глава спины приготовленные подарки и, стараясь быть незамеченными, тормознули у самой двери. Весь эффект неожиданности, на который мы рассчитывали, был потерян.

Когда стали подходить к кресту, я вдруг ощутил, что нахожусь под томным воздействием неодолимой, одуревающей застенчивости, и, чувствуя, что у меня никогда не достанет духу поднести собственный подарок, я Лев Толстой в начале пути 4 глава спрятался за спину Карла Иваныча, который, в самых отборных выражениях поздравив бабушку, переложил коробку из правой руки в левую, вручил ее имениннице и отошел пару шажков, чтоб дать место Володе. Бабушка, казалось, была в восхищении от коробки, оклеенной золотыми каймами, и самой нежной ухмылкой выразила свою благодарность. Приметно Лев Толстой в начале пути 4 глава, но, было, что она не знала, куда поставить эту коробку, и, должно быть, потому предложила папа поглядеть, как умопомрачительно умело она изготовлена.

Удовлетворив собственному любопытству, папа передал ее протопопу, которому вещица эта, казалось, очень приглянулась: он покачивал головой и с любопытством поглядывал то на коробку, то на мастера, который был в состоянии Лев Толстой в начале пути 4 глава сделать такую красивую штуку. Володя поднес собственного турка и тоже заслужил самые прельщающие похвалы со всех боков. Настал и мой черед: бабушка с хвалебной ухмылкой обратилась ко мне.

Те, которые испытали застенчивость, знают, что чувство это возрастает в прямом отношении времени, а решительность миниатюризируется в оборотном отношении, другими словами Лев Толстой в начале пути 4 глава: чем больше длится это состояние, тем делается оно непреодолимее и тем наименее остается решительности.

Последняя смелость и решительность оставили меня в то время, когда Карл Иваныч и Володя подносили свои подарки, и застенчивость моя дошла до последних пределов: я ощущал, как кровь от сердца беспрестанно приливала мне в голову Лев Толстой в начале пути 4 глава, как одна краска на лице сменялась другою и как на лбу и на носу выступали большие капли пота. Уши горели, по всему телу я ощущал дрожь и испарину, переминался с ноги на ногу и не трогался с места.

– Ну, покажи же, Николенька, что у тебя – коробка либо Лев Толстой в начале пути 4 глава рисованье? – произнес мне папа. Делать было нечего: дрожащей рукою подал я измятый роковой сверток; но глас совсем отказался служить мне, и я молчком тормознул перед бабушкой. Я не мог придти в себя от мысли, что заместо ожидаемого рисунка при всех прочитают мои никуда не пригодные стихи и слова Лев Толстой в начале пути 4 глава: как родную мама, которые ясно обоснуют, что я никогда не обожал и запамятовал ее. Как передать мои мучения в то время, когда бабушка начала читать вслух мое стихотворение и когда, не разбирая, она останавливалась на середине стиха, чтоб с ухмылкой, которая тогда мне казалась насмешливою, посмотреть на папа, когда она Лев Толстой в начале пути 4 глава произносила не так, как мне хотелось, и когда, по беспомощности зрения, не дочтя до конца, она передала бумагу папа и попросила его прочитать ей все поначалу? Мне казалось, что она это сделала поэтому, что ей надоело читать такие дурные и криво написанные стихи, и для того, чтоб папа мог Лев Толстой в начале пути 4 глава сам прочитать последний стих, настолько очевидно доказывающий мою бесчувственность. Я ждал того, что он щелкнет меня по носу этими стихами и произнесет: «Дрянной мальчик, не запамятовай мама… вот для тебя за это!» – но ничего такового не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка произнесла: «Charmant»[24], и поцеловала меня в лоб Лев Толстой в начале пути 4 глава.

Коробка, набросок и стихи были положены рядом с 2-мя батистовыми платками и табакеркой с портретом maman на выдвижной столик вольтеровского кресла, в каком всегда сиживала бабушка.

– Княгиня Варвара Ильинишна, – доложил один из 2-ух большущих лакеев, ездивших за каретой бабушки.

Бабушка, задумавшись, смотрела на портрет, вделанный в черепаховую табакерку Лев Толстой в начале пути 4 глава, и ничего не отвечала.

– Прикажете просить, ваше сиятельство? – повторил прислужник.

Глава XVII
Княгиня Корнакова

– Требуй, – произнесла бабушка, усаживаясь поглубже в кресло.

Княгиня была дама лет сорока 5, малая, тщедушная, сухая и желчная, с серо-зелеными противными глазками, выражение которых очевидно противоречило неестественно-умильно сложенному ротику. Из-под бархатной шляпки с страусовым Лев Толстой в начале пути 4 глава пером показывались светло-рыжеватые волосы; брови и реснички казались еще светлее и рыжеватее на больном цвете ее лица. Невзирая на это, благодаря ее непосредственным движениям, крохотным рукам и особой сухости во всех чертах вид ее имел что-то великодушное и энергическое.

Княгиня сильно много гласила и по собственной речивости принадлежала к Лев Толстой в начале пути 4 глава тому уровню людей, которые всегда молвят так, будто бы им противоречат, хотя бы никто не гласил ни слова: она то возвышала глас, то, равномерно понижая его, вдруг с новейшей живостью начинала гласить и оглядывалась на присутствующих, но не принимающих роли в общении особ, будто бы стараясь подкрепить себя Лев Толстой в начале пути 4 глава этим взором.

Невзирая на то, что княгиня поцеловала руку бабушки, беспрестанно называла ее ma bonne tante[25], я увидел, что бабушка была ею недовольна: она как-то в особенности поднимала брови, слушая ее рассказ о том, почему князь Михаило никак не мог сам приехать поздравить бабушку, невзирая на наисильнейшее желание Лев Толстой в начале пути 4 глава; и, отвечая по-русски на французскую речь княгини, она произнесла, в особенности растягивая свои слова:

– Очень вам признательна, моя милая, за вашу бдительность; а что князь Михаило не приехал, так что ж про то и гласить… у него всегда дел пропасть; ну и то сказать, что ему за Лев Толстой в начале пути 4 глава наслаждение с старухой посиживать?

И, не давая княгине времени опровергнуть ее слова, она продолжала:

– Что, как ваши дети, моя милая?

– Да, слава богу, ma tante[26], вырастают, обучаются, дурачатся… в особенности Этьен – старший, таковой повеса становится, что ладу никакого нет; зато и умен – un garçon, qui promet[27]. Сможете для себя представить, mon Лев Толстой в начале пути 4 глава cousin, – продолжала она, обращаясь только к папа, так как бабушка, нисколечко не интересуясь детками княгини, а желая повытрепываться своими внуками, с тщательностию достала мои стихи из-под коробки и стала их развертывать, – сможете для себя представить, mon cousin, что он сделал на деньках…

И княгиня, наклонившись к Лев Толстой в начале пути 4 глава папа, начала ему говорить что-то с огромным воодушевлением. Закончив рассказ, которого я не слыхал, она тотчас засмеялась и, вопросительно смотря в лицо папа, произнесла:

– Каковой мальчишка, mon cousin? Он стоил, чтоб его высечь; но выдумка эта так умна и смешна, что я его простила, mon cousin.

И княгиня, устремив Лев Толстой в начале пути 4 глава взгляды на бабушку, ничего не говоря, продолжала улыбаться.

– Разве вы бьете собственных деток, моя милая? – спросила бабушка, существенно поднимая брови и делая особое ударение на слово бьете.

– Ах, ma bonne tante, – кинув резвый взор на папа, добреньким голоском отвечала княгиня, – я знаю, какого вы представления на этот счет; но Лев Толстой в начале пути 4 глава позвольте мне в этой одном с вами не согласиться: сколько я ни задумывалась, сколько ни читала, ни советовалась об этом предмете, все-же опыт привел меня к тому, что я удостоверилась в необходимости действовать на деток ужасом. Чтоб чего-нибудть сделать из малыша, нужен ужас… не так ли, mon cousin? А Лев Толстой в начале пути 4 глава чего, je vous demande un peu[28], детки страшатся больше, чем розги?

При всем этом она вопросительно посмотрела на нас, и, признаюсь, мне сделалось как-то неудобно в эту минутку.

– Как ни гласите, а мальчишка до 12-ти и даже до 14-ти лет все еще ребенок; вот девченка – другое дело.

«Какое Лев Толстой в начале пути 4 глава счастье, – пошевелил мозгами я, – что я не ее сын».

– Да, это отлично, моя милая, – произнесла бабушка, свертывая мои стихи и укладывая их под коробку, будто бы не считая после чего княгиню достойною слышать такое произведение, – это прекрасно, только скажите мне, пожалуйста, каких после чего вы сможете Лев Толстой в начале пути 4 глава добиваться пикантных эмоций от ваших деток?

И, считая этот аргумент неотразимым, бабушка прибавила, чтоб закончить разговор:

– Вобщем, у каждого на этот счет может быть свое мировоззрение.

Княгиня не отвечала, но только снисходительно улыбалась, выражая этим, что она извиняет эти странноватые предрассудки в особе, которую настолько не мало уважает.

– Ах, да познакомьте Лев Толстой в начале пути 4 глава же меня с вашими юными людьми, – произнесла она, смотря на нас и приветливо улыбаясь.

Мы встали и, устремив глаза на лицо княгини, никак не знали: что все-таки необходимо сделать, чтоб обосновать, что мы познакомились.

– Поцелуйте же руку княгини, – произнес папа.

– Прошу обожать старенькую тетку, – гласила она Лев Толстой в начале пути 4 глава, целуя Володю в волосы, – хотя я вам и далекая, но я считаю по дружественным связям, а не по степеням родства, – прибавила она, относясь в большей степени к бабушке; но бабушка продолжала быть недовольной ею и отвечала:

– Э! моя милая, разве сегодня считается такое родство?

– Этот у меня будет светский юноша, – произнес папа Лев Толстой в начале пути 4 глава, указывая на Володю, – а этот поэт, – прибавил он, в то время как я, целуя небольшую сухую ручку княгини, с чрезвычайной ясностью представлял в этой руке розгу, под розгой – лавку, и т. д., и т. д.

– Который? – спросила княгиня, удерживая меня за руку.

– А этот, небольшой, с вихрами Лев Толстой в начале пути 4 глава, – отвечал папа, забавно улыбаясь.

«Что ему сделали мои вихры… разве нет другого разговора?» – помыслил я и отошел в угол.

Я имел самые странноватые понятия о красе – даже Карла Иваныча считал первым красавчиком в мире; но прекрасно знал, что я нехорош собою, и в этом нисколечко не ошибался; потому каждый намек на Лев Толстой в начале пути 4 глава мою внешность больно оскорблял меня.

Я прекрасно помню, как раз за обедом – мне было тогда 6 лет – гласили о моей внешности, как maman старалась отыскать чего-нибудть не плохое в моем лице, гласила, что у меня умные глаза, приятная ухмылка, и, в конце концов, уступая резонам отца Лев Толстой в начале пути 4 глава и очевидности, принуждена была сознаться, что я дурен; и позже, когда я благодарил ее за обед, потрепала меня по щеке и произнесла:

– Ты это знай, Николенька, что за твое лицо тебя никто не будет обожать; потому ты должен стараться быть умным и хорошим мальчуганом.

Эти слова не только лишь уверили Лев Толстой в начале пути 4 глава меня в том, что я не красавчик, но к тому же в том, что я обязательно буду хорошим и умным мальчуганом.

Невзирая на это, на меня нередко находили минутки отчаяния: я представлял, что нет счастия на земле для человека с таким широким носом, толстыми губками и малеханькими сероватыми очами, как я Лев Толстой в начале пути 4 глава; я просил бога сделать волшебство – перевоплотить меня в красавчика, и все, что имел в реальном, все, что мог иметь в дальнейшем, я все дал бы за прекрасное лицо.

Глава XVIII
Князь Иван Иваныч

Когда княгиня выслушала стихи и осыпала сочинителя похвалами, бабушка смягчилась, стала гласить с ней по-французски, закончила Лев Толстой в начале пути 4 глава именовать ее вы, моя милая и пригласила приехать к нам вечерком со всеми детками, на что княгиня согласилась и, посидев еще мало, уехала.

Гостей с поздравлениями приезжало настолько не мало в сей день, что на дворе, около подъезда, целое утро не переставало стоять по нескольку экипажей.

– Bonjour, chère Лев Толстой в начале пути 4 глава cousine[29],– произнес один из гостей, войдя в комнату и целуя руку бабушки.

Это был человек лет семидесяти, высочайшего роста, в военном мундире с большенными эполетами, из-под воротника которого виден был большой белоснежный крест, и с размеренным открытым выражением лица. Свобода и простота его движений поразили меня. Невзирая Лев Толстой в начале пути 4 глава на то, что лишь на затылке его оставался полукруг водянистых волос и что положение верхней губки ясно обосновывало недочет зубов, лицо его было еще восхитительной красы.

Князь Иван Иваныч в конце прошедшего столетия, благодаря собственному великодушному нраву, прекрасной внешности, восхитительной храбрости, знатной и сильной родне и в особенности счастию, сделал Лев Толстой в начале пути 4 глава еще в очень юных летах блестящую карьеру. Он продолжал служить, и очень скоро честолюбие его было так удовлетворено, что ему больше нечего было вожделеть тут. С первой юности он держал себя так, будто бы готовился занять то блестящее место в свете, на которое потом поставила его судьба; потому Лев Толстой в начале пути 4 глава, хотя в его блестящей и несколько тщеславной жизни, как и во всех других, встречались беды, расстройства и огорчения, он никогда не изменил ни собственному всегда размеренному нраву, ни возвышенному виду мыслей, ни главным правилам религии и нравственности и заполучил общее почтение не столько на основании собственного блестящего положения Лев Толстой в начале пути 4 глава, сколько на основании собственной последовательности и твердости. Он был маленького мозга, но благодаря такому положению, которое позволяло ему свысока глядеть на все тщеславные треволнения жизни, образ мыслей его был возвышенный. Он был добр и чувствителен, но холоден и несколько надменен в воззвании. Это происходило оттого, что, быв поставлен в Лев Толстой в начале пути 4 глава такое положение, в каком он мог быть полезен многим, своею холодностью он старался защитить себя от беспрестанных просьб и заискиваний людей, которые вожделели только пользоваться его воздействием. Холодность эта смягчалась, но, снисходительной вежливостью человека очень огромного света. Он был отлично образован и начитан; но образование его тормознуло на том, что он заполучил Лев Толстой в начале пути 4 глава в юности, другими словами в конце прошедшего столетия. Он прочитал все, что было написано во Франции восхитительного по части философии и сладкоречия в XVIII веке, основательно знал все наилучшие произведения французской литературы, так что мог и обожал нередко цитировать места из Расина, Корнеля, Боало, Мольера, Монтеня, Фенелона; имел Лев Толстой в начале пути 4 глава блестящие зания в мифологии и с полезностью изучал, во французских переводах, древнейшие монументы эпической поэзии, имел достаточные зания в истории, почерпнутые им из Сегюра*; но не имел никакого понятия ни о арифметике, далее математики, ни о физике, ни о современной литературе: он мог в общении благопристойно умолчать либо Лев Толстой в начале пути 4 глава сказать несколько общих фраз о Гете, Шиллере и Байроне, но никогда не читал их. Невзирая на это французско-классическое образование, которого остается сейчас уже так не много образчиков, разговор его был прост, и простота эта идиентично скрывала его неведение неких вещей и выказывала приятный тон и терпимость. Он Лев Толстой в начале пути 4 глава был большой неприятель всякой оригинальности, говоря, что оригинальность есть уловка людей дурного тона. Общество было для него нужно, где бы он ни жил; в Москве либо за границей, он всегда живал идиентично открыто и в известные деньки воспринимал у себя весь город. Он был на таковой ноге в городке, что Лев Толстой в начале пути 4 глава пригласительный билет от него мог служить паспортом во все гостиные, что многие молодые и хорошие дамы охотно подставляли ему свои розовенькие щечки, которые он целовал будто бы с отеческим чувством, и что другие, по-видимому, очень принципиальные и приличные, люди были в неописанной радости, когда допускались к партии князя.

Уже Лев Толстой в начале пути 4 глава не много оставалось для князя таких людей, как бабушка, которые могли быть с ним 1-го круга, одинакового воспитания, взора на вещи и одних лет; потому он в особенности дорожил собственной древней дружественной связью с нею и оказывал ей всегда огромное почтение.

Я не мог наглядеться на князя: почтение Лев Толстой в начале пути 4 глава, которое ему все оказывали, огромные эполеты, особая удовлетворенность, которую проявила бабушка, лицезрев его, и то, что он один, по-видимому, не страшился ее, обращался с ней совсем свободно и даже имел смелость именовать ее ma cousine, внушили мне к нему почтение, равное, если не большее, тому, которое я ощущал к Лев Толстой в начале пути 4 глава бабушке. Когда ему проявили мои стихи, он подозвал меня к для себя и произнес:

– Почем знать, ma cousine, может быть, это будет другой Державин.

При всем этом он так больно ущипнул меня за щеку, что если я не вскрикнул, так только поэтому, что додумался принять это за ласку Лев Толстой в начале пути 4 глава.

Гости разъехались, папа и Володя вышли; в гостиной остались князь, бабушка и я.

– Отчего это наша милая Наталья Николаевна не приехала? – спросил вдруг князь Иван Иваныч после минутного молчания.

– Ah! mon cher[30],– отвечала бабушка, понизив глас и положив руку на рукав его мундира, – она, правильно бы, приехала, если бы была Лев Толстой в начале пути 4 глава свободна делать, что желает. Она пишет мне, что как будто Pierre предлагал ей ехать, но что она сама отказалась, так как доходов у их как будто совершенно не было сегодняшний год; и пишет: «Притом, мне и незачем переезжать сегодняшний год всем домом в Москву. Любочка еще очень мала; а Лев Толстой в начале пути 4 глава насчет мальчишек, которые будут жить у вас, я еще покойнее, чем нежели бы они были со мною». Все это отлично! – продолжала бабушка таким тоном, который ясно обосновывал, что она совсем не находила, чтоб это было отлично, – мальчишек издавна пора было прислать сюда, чтоб они могли чему-нибудь обучаться и Лев Толстой в начале пути 4 глава привыкать к свету; а то какое же им могли дать воспитание в деревне?.. ведь старшему скоро тринадцать лет, а другому одиннадцать… Вы увидели, mon cousin, они тут совсем как одичавшие… в комнату войти не могут.

– Я, но, не понимаю, – отвечал князь, – отчего эти обычные жалобы на расстройство событий? У Лев Толстой в начале пути 4 глава него очень не плохое состояние, а Наташину Хабаровку, в какой мы с вами во время оно игрывали на театре, я знаю как свои 5 пальцев, – расчудесное именье! и всегда должно приносить красивый доход.

– Я вам скажу, как настоящему другу, – оборвала его бабушка с печальным выражением, – мне кажется, что Лев Толстой в начале пути 4 глава все это отговорки, для того только, чтоб ему жить тут одному, шляться по клубам, по обедам и бог знает что делать; а она ничего не подозревает. Вы понимаете, какая это ангельская доброта – она ему во всем верует. Он убедил ее, что малышей необходимо везти в Москву, а ей одной Лев Толстой в начале пути 4 глава, с глуповатой гувернанткой, оставаться в деревне, – она поверила; скажи он ей, что деток необходимо сечь, так же как сечет собственных княгиня Варвара Ильинична, она и здесь, кажется бы, согласилась, – произнесла бабушка, делая поворот в собственном кресле с видом совершенного презрения. – Да, мой друг, – продолжала бабушка после минутного молчания, взяв Лев Толстой в начале пути 4 глава в руки один из 2-ух платков, чтоб утереть показавшуюся слезу, – я нередко думаю, что он не может ни ценить, ни осознавать ее и что, невзирая на всю ее доброту, любовь к нему и старание скрыть свое горе – я прекрасно знаю это, – она не может быть с ним счастлива; и помяните мое Лев Толстой в начале пути 4 глава слово, если он не…

Бабушка закрыла лицо платком.

– Eh, ma bonne amie[31],– произнес князь с упреком, – я вижу, вы нисколечко не стали благоразумнее – вечно сокрушаетесь и плачете о воображаемом горе. Ну, как вам не совестно? Я его издавна знаю, и знаю за внимательного, хорошего и красивого супруга Лев Толстой в начале пути 4 глава и главное – за благороднейшего человека, un parfait honnête homme[32].

Невольно подслушав разговор, которого мне не должно было слушать, я на цыпочках и в сильном волнении выкарабкался из комнаты.

Глава XIX
Ивины

– Володя! Володя! Ивины! – заорал я, лицезрев в окно 3-х мальчишек в голубых бекешах с бобровыми воротниками, которые, следуя за юным гувернером Лев Толстой в начале пути 4 глава-щеголем, переходили с обратного тротуара к нашему дому.

Ивины приходились нам родственниками и были практически одних с нами лет; скоро после приезда нашего в Москву мы познакомились и сошлись с ними.

2-ой Ивин – Сережа – был смуглый, курчавый мальчишка, со вздернутым жестким носиком, очень свежайшими, красноватыми губками, которые Лев Толстой в начале пути 4 глава изредка совсем закрывали мало выдавшийся верхний ряд белоснежных зубов, голубыми красивыми очами и необычно бойким выражением лица. Он никогда не улыбался, но либо смотрел совсем серьезно, либо от всего сердца хохотал своим гулким ясным и очень интересным хохотом. Его уникальная краса поразила меня с первого взора. Я ощутил к нему Лев Толстой в начале пути 4 глава неодолимое желание. Созидать его было довольно для моего счастия; и одно время все силы души моей были сосредоточены в этом желании: когда мне бывало провести денька три либо четыре, не видав его, я начинал скучать, и мне становилось обидно до слез. Все мечты мои, во сне и наяву, были Лев Толстой в начале пути 4 глава о нем: ложась спать, я вожделел, чтоб он мне приснился; закрывая глаза, я лицезрел его перед собою и лелеял этот призрак, как наилучшее удовольствие. Никому в мире я не отважился бы поверить этого чувства, настолько не мало я дорожил им. Может быть, поэтому, что ему надоедало ощущать беспрестанно устремленными Лев Толстой в начале пути 4 глава на него мои неспокойные глаза, либо просто не чувствуя ко мне никакой симпатии, он приметно больше обожал играть и гласить с Володей, чем со мною; но я все-же был доволен, ничего не вожделел, ничего не добивался и всем готов был для него пожертвовать. Не считая страстного влечения, которое Лев Толстой в начале пути 4 глава он внушал мне, присутствие его возбуждало во мне в более сильной степени другое чувство – ужас огорчить его, обидеть чем-нибудь, не приглянуться ему: может быть, поэтому, что лицо его имело высокомерное выражение, либо поэтому, что, презирая свою внешность, я очень много ценил в других достоинства красы, либо, что точнее всего, поэтому Лев Толстой в начале пути 4 глава, что это есть обязательный признак любви, я ощущал к нему столько же ужасу, сколько и любви. Впервой, как Сережа заговорил со мной, я до того растерялся от такового внезапного счастия, что побледнел, побагровел и ничего не мог отвечать ему. У него была дурная привычка, когда он Лев Толстой в начале пути 4 глава думал, останавливать глаза на одной точке и беспрестанно мигать, подергивая при всем этом носом и бровями. Все находили, что эта привычка очень портит его, но я находил ее до того милою, что невольно привык делать то же самое, и чрез некоторое количество дней после моего с ним знакомства бабушка спросила Лев Толстой в начале пути 4 глава: не болят ли у меня глаза, что я ими хлопаю, как филин. Меж нами никогда не было сказано ни слова о любви; но он ощущал свою власть нужно мною и безотчетно, но тиранически употреблял ее в наших детских отношениях; я же, как ни вожделел высказать ему все, что было у Лев Толстой в начале пути 4 глава меня на душе, очень страшился его, чтоб отважиться на откровенность; старался казаться флегмантичным и безропотно подчинялся ему. Время от времени воздействие его казалось мне томным, несносным; но выйти из-под него было не в моей власти.

Мне обидно вспомнить об этом свежайшем, чудесном чувстве бескорыстной и безграничной любви Лев Толстой в начале пути 4 глава, которое так и умерло, не излившись и не обнаружив сострадания.

Удивительно, отчего, когда я был ребенком, я старался быть схожим на огромного, а с того времени, как закончил быть им, нередко вожделел быть схожим на него. Сколько раз это желание – не быть схожим на малеханького, в моих отношениях с Сережей, останавливало Лев Толстой в начале пути 4 глава чувство, готовое излиться, и принуждало двуличничать. Я не только лишь не смел поцеловать его, чего мне время от времени очень хотелось, взять его за руку, сказать, как я рад его созидать, но не смел даже именовать его Сережа, а обязательно Сергей: так было заведено у нас. Каждое Лев Толстой в начале пути 4 глава выражение чувствительности обосновывало ребячество и то, что тот, кто позволял для себя его, был еще мальчик. Не пройдя еще через те горьковатые тесты, которые доводят взрослых до осторожности и холодности в отношениях, мы лишали себя незапятнанных удовольствий ласковой детской привязанности по одному только необычному желанию подражать огромным.

Еще в Лев Толстой в начале пути 4 глава лакейской повстречал я Ивиных, поздоровался с ними и опрометью пустился к бабушке: я объявил ей о том, что приехали Ивины, с таким выражением, будто бы это весть должно было полностью осчастливить ее. Позже, не спуская глаз с Сережи, я последовал за ним в гостиную и смотрел за всеми его движениями. В Лев Толстой в начале пути 4 глава то время как бабушка произнесла, что он очень вырос, и устремила на него свои чуткие глаза, я испытывал то чувство ужаса и надежды, которое должен испытывать живописец, ждя приговора над своим произведением от почетаемого судьи.

Юный гувернер Ивиных, Herr Frost, с позволения бабушки сошел с нами в Лев Толстой в начале пути 4 глава палисадник, сел на зеленоватую скамью, живописно сложил ноги, поставив меж ними палку с бронзовым набалдашником, и с видом человека, очень удовлетворенного своими поступками, закурил сигару.

Herr Frost был германец, но германец совсем не того покроя, как наш хороший Карл Иваныч: во-1-х, он верно гласил по-русски, с дурным выговором Лев Толстой в начале пути 4 глава – по-французски и воспользовался вообщем, в особенности меж дамами, репутацией очень ученого человека; во-2-х, он носил рыжеватые усы, огромную рубиновую булавку в черном атласном шарфе, концы которого были просунуты под помочи, и голубые штаны с отливом и со штрипками; в-3-х, он был молод, имел прекрасную, самодовольную внешность и Лев Толстой в начале пути 4 глава необычно видные, мускулистые ноги. Приметно было, что он в особенности дорожил этим последним преимуществом: считал его действие неотразимым в отношении особ дамского пола и, должно быть, с этой целью старался выставлять свои ноги на самое видное место и, стоя либо сидя на месте, всегда приводил в Лев Толстой в начале пути 4 глава движение свои икры. Это был тип юного российского немца, который желает быть молодцом и волокитой.


lev-tolstoj-v-nachale-puti-2-glava.html
lev-tolstoj-v-nachale-puti-24-glava.html
lev-tolstoj-v-nachale-puti-4-glava.html