ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава

– Склочник, – говорю я. – И все вы, голованы, склочники и скандалисты…

– Влажно, – невпопад отзывается Щекн. – И много лягушек. Ступить некуда… Снова грузовики, – докладывает он.

Из тумана впереди явственно и резко тянет вонью влажного заржавелого железа, и минутку спустя мы оказываемся среди большого хаотичного стада различных автомашин.

Тут и простые грузовики, и грузовики ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава-фургоны, и огромные автоплатформы, и крохотные каплевидные легковушки, и какие-то страшные самоходные устройства с восемью колесами в человечий рост. Они стоят в центре улицы и на тротуарах, кое-как, вкривь и вкось, упираясь друг в друга бамперами, время от времени налезая друг на друга, – немыслимо заржавелые, полуразвалившиеся ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, распадающиеся от мельчайшего толчка. Их сотки. Идти стремительно нереально, приходится обходить, протискиваться, перебираться, и они все нагружены домашним скарбом, и скарб этот тоже издавна сгнил, истлел, проржавел до неузнаваемости…

Кое-где на краю сознания жалобно бубнят усмиренные специалисты, встревоженно гудит Вандерхузе, но мне не до их. Я с проклятьями ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава вытягиваю ноги из зловонной трясины полусгнившего тряпья и на данный момент же с проклятьями проваливаюсь в недра каких-либо большущих ящиков, где в грудах затхлой бумаги отчаянно пищат нагие розовые крысята, и с проклятьями выкатываюсь, проламывая плечом какую-то гнилостную древесную стену, под дождик, в лужу, расшугивая лягушек… Хрустит и поскрипывает ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава под ногами битое стекло, раскатываются в стороны какие-то или банки, или подшипники, крепкое с виду никелированное железо разваливается в останки, когда рука пробует опереться на него, а один раз стена фургона, огромного, как трансконтинентальный контейнер, вдруг сама собой раскалывается поперек, и с гнилостным хрюканьем вываливаются оттуда ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава потоки неузнаваемого мусора в густых клубах отвратно воняющей пыли…

А позже как-то внезапно этот отвратительный лабиринт кончается.

Другими словами вокруг как и раньше машины, сотки машин, но сейчас они стоят в относительном порядке, выстроившись по обе стороны мостовой и на тротуарах, а середина улицы совсем свободна.

Я гляжу на ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава Щекна. Щекн гневно отряхивается, чешется всеми 4-мя лапами сходу, вылизывает спину, плюется, извергает проклятия и опять принимается отряхиваться, почесываться и вылизываться.

Вандерхузе тревожно осведомляется, почему мы сошли с маршрута и что это был за склад. Я объясняю, что это был не склад. Мы дискутируем на тему: если это следы эвакуации ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, то почему туземцы эвакуировались с окраины в центр.

– Назад я этой дорогой не пойду, – заявляет Щекн и гневным шлепком припечатывает к мостовой пробирающуюся мимо лягушку.

В два часа полудня Штаб распространяет 1-ое итоговое сообщение. Экологическая трагедия, но цивилизация погибла по некий другой причине. Население пропало, так сказать, в ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава одночасье, но оно не истребило себя в войнах и не эвакуировалось через Космос – не та разработка, ну и вообщем планетка представляет собой не кладбище, а помойку. Ничтожные остатки туземцев прозябают в сельской местности, кое-как обрабатывают землю, совсем лишены культурных способностей, но отлично управляются с магазинными винтовками. Вывод для ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава нас со Щекном: город должен быть полностью пуст. Мне этот вывод представляется непонятным. Щекну тоже.

Улица расширяется, дома и ряды машин по обе стороны от нас совсем исчезают в тумане, и я чувствую впереди себя открытое место. Еще пару шажков, и впереди из тумана появляется коренастый квадратный силуэт. Это снова ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава броневик – совсем таковой же, как тот, что попал под обвалившуюся стенку, но этот брошен давным-давно, он просел под своей тяжестью и как будто бы врос в асфальт. Все лючки его распахнуты настежь. Два маленьких пулеметных ствола, некогда грозно уставленных навстречу каждому, кто выходил на площадь ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, сейчас невесело поникли, заржавелые капли просачиваются из их и лениво стекают на покатый лобовик. Проходя мимо, я механично толкаю распахнутую боковую дверцу, но она приржавела намертво.

Впереди себя я не вижу ничего. Туман на этой площади некий особый, противоестественно густой, как будто он отстаивался тут много-много лет и ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава за эти годы слежался, свернулся, как молоко, и просел под своей тяжестью.

– Под ноги! – командует вдруг Щекн.

Я гляжу под ноги и ничего не вижу. Зато до меня вдруг доходит, что под подошвами уже не асфальт, а что-то мягкое, пружинящее, склизкое, как будто толстый влажный ковер. Я приседаю на корточки.

– Можешь ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава включить собственный прожектор, – ворчит Щекн.

Но я уже и без всякого прожектора вижу, что асфальт тут практически сплошняком покрыт достаточно толстой неаппетитной коркой, некий спрессованной увлажненной массой, обильно проросшей разноцветной плесенью. Я вытаскиваю ножик, поддеваю пласт этой корки – от заплесневелой массы отдирается не то тряпка, не то ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава клочек ремешка, а под ремешком этим мутной зеленью проглядывает что-то круглое (пуговица? пряжка?), и медлительно распрямляются какие-то или проволочки, или пружинки…

– Все они тут шли… – гласит Щекн со необычной интонацией.

Я поднимаюсь и иду далее, ступая по мягенькому и скользкому. Я пробую укротить свое воображение, но сейчас у меня ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава это не выходит. Они все шли тут, вот этой же дорогой, побросав свои ненадобные больше легковушки и фургоны, сотки тыщ и миллионы вливались с проспекта на эту площадь, обтекая броневик с грозно и бессильно уставленными пулеметами, шли, роняя то малое, что пробовали унести с собой, спотыкались ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава и роняли, может быть, даже падали сами тогда и уже не могли подняться, и все, что падало, втаптывалось, втаптывалось и втаптывалось миллионами ног. И почему-либо казалось, что все это происходило ночкой – людская каша была озарена безжизненным неправильным светом, и стояла тишь, как во сне…

– Яма… – гласит Щекн.

Я включаю прожектор. Никакой ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава ямы нет. Как хватает луч, ровненькая гладкая площадь сияет бессчетными мерклыми огоньками люминесцирующей плесени, а в 2-ух шагах впереди мокро чернеет большой, приблизительно 20 на 40, прямоугольник гладкого нагого асфальта. Он как будто аккуратненько вырезан в этом проплесневелом мерцающем ковре.

– Ступени! – гласит Щекн вроде бы с отчаянием. – Дырчатые! Глубоко ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава! Не вижу…

У меня мурашки ползут по коже: я никогда еще не слыхал, чтоб Щекн гласил таким странноватым голосом. Не смотря, я опускаю руку, и пальцы мои ложатся на огромную лобастую голову, и я ощущаю нервное подрагивание треугольного уха. Бесстрашный Щекн испуган. Бесстрашный Щекн прижимается к моей ноге совсем так же ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, как его праотцы прижимались к ногам собственных владельцев, учуяв за порогом пещеры незнакомое и опасное…

– Дна нет… – гласит он с отчаянием. – Я не умею осознать. Всегда бывает дно. Все они ушли туда, а дна нет, и никто не возвратился… Мы должны туда идти?

Я опускаюсь на ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава корточки и обнимаю его за шейку.

– Я не вижу тут ямы, – говорю я на языке голованов. – Я вижу только ровненький прямоугольник асфальта.

Щекн тяжело дышит. Все мышцы его напряжены, и он все теснее прижимается ко мне.

– Ты не можешь созидать, – гласит он. – Ты не умеешь. Четыре лестницы с дырчатыми ступенями ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава. Стерты. Поблескивают. Все поглубже и поглубже. И никуда. Я не желаю туда. Не приказывай.

– Дружище, – говорю я. – Что это с тобой? Как я могу для тебя приказывать?

– Не требуй, – гласит он. – Не зови. Не приглашай.

– Мы на данный момент уйдем отсюда, – говорю я.

– Да. И стремительно!

Я диктую ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава донесение. Вандерхузе уже переключил мой канал на Штаб, и, когда я заканчиваю, вся экспедиция уже в курсе. Начинается гомон. Выдвигаются догадки, предлагаются меры. Шумно. Щекн понемножку приходит в себя: косит желтоватым глазом и то и дело облизывается. В конце концов вмешивается сам Комов. Гомон прекращается. Нам приказано продолжать движение, и мы охотно ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава подчиняемся.

Мы огибаем ужасный прямоугольник, пересекаем площадь, минуем 2-ой броневик, запирающий проспект с обратной стороны, и опять оказываемся меж 2-мя колоннами брошенных автомашин. Щекн опять бодро бежит впереди, он опять энергичен, сварлив и заносчив. Я усмехаюсь про себя и думаю, что на его месте я на данный момент ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, непременно, страдал бы от неловкости за тот панический приступ практически детского ужаса, с которым не удалось справиться там, на площади. А вот Щекн ничем таким не страдает. Да, он испытал ужас и не смог скрыть этого, и не лицезреет тут ничего стыдного и неудобного. Сейчас он рассуждает вслух:

– Все ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава они ушли под землю. Если б там было дно, я бы убедил тебя, что они все живут на данный момент под землей очень глубоко, не слышно. Но там нет дна! Я не понимаю, где они там могут жить. Я не понимаю, почему там нет дна и как это ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава может быть.

– Попробуй разъяснить, – говорю я ему. – Это очень принципиально.

Но Щекн не может разъяснить. Очень жутко, говорит он. Планетки круглые, пробует разъяснить он, и эта планетка тоже круглая, я сам лицезрел, но на той площади она совсем не круглая. Она там как тарелка. И в тарелке дырка. И дырка эта ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава ведет из одной пустоты, где находимся мы, прямо в другую пустоту, где нас нет.

– А почему я не лицезрел этой дырки?

– Так как она заклеена. Ты не умеешь. Заклеивали от таких, как ты, а не от таких, как я…

Позже он вдруг докладывает, что опять появилась опасность. Маленькая опасность ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, обычная. Очень издавна не было совершенно, а сейчас снова появилась.

Через минутку от фасада дома справа отпадает и рушится балкон третьего этажа. Я стремительно спрашиваю Щекна, не уменьшилась ли опасность. Он не задумываясь отвечает, что да, уменьшилась, но ненамного. Я желаю его спросить, с какой стороны грозит нам сейчас ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава эта опасность, но здесь в спину мне ударяет плотный воздух, в ушах свистит, шерсть на Щекне подымается стоймя.

По проспекту проносится как будто небольшой ураган. Он жаркий, и от него пахнет железом. Еще несколько балконов и карнизов с шумом обрушиваются по обеим сторонам улицы. С длинноватого коренастого ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава дома срывает крышу, и она – древняя, дырявая, рыхловатая, – медлительно крутясь и разваливаясь на кусочки, проплывает над мостовой и исчезает в туче гнойно-желтой пыли.

– Что там у вас происходит? – воет Вандерхузе.

– Сквозняк некий… – отзываюсь я через зубы.

Новый удар ветра принуждает меня пробежаться вперед кроме воли. Это как-то ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава унизительно.

– Абалкин! Щекн! – гремит Комов. – Держитесь середины! Подальше от стенок! Я продуваю площадь, у вас вероятны обвалы…

И в 3-ий раз маленький жаркий ураган проносится повдоль проспекта, как раз тогда, когда Щекн пробует развернуться носом к ветру. Его сбивает с ног и юзом волочит по мостовой в унизительной компании с некий ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава задремавшей крысой.

– Все? – раздраженно спрашивает он, когда ураган затихает. Он даже не пробует подняться на ноги.

– Все, – гласит Комов. – Сможете продолжать движение.

– Большущее вам спасибо, – гласит Щекн, ядовитый, как самая ядовитая змея.

В эфире кто-то хихикает, не сдержавшись. Кажется, Вандерхузе.

– Приношу свои извинения, – гласит Комов ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава. – Мне необходимо было разогнать туман.

В ответ Щекн извергает самое длинноватое и замудренное проклятие на языке голованов, подымается, неистово встряхивается и вдруг замирает в неловкой позе.

– Лев, – гласит он. – Угрозы больше нет. Совершенно. Сдуло.

– И на том спасибо, – говорю я.

Информация от Эспады. Очень эмоциональное описание Головного Гаттауха. Я ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава вижу его впереди себя как живого: немыслимо грязный, зловонный, покрытый лишаями старикашка лет двухсотен с виду, утверждает, как будто ему 20 один год, всегда хрипит, кашляет, отхаркивается и сморкается, на коленях повсевременно держит магазинную винтовку и временами палит в божий свет поверх головы Эспады, на вопросы отвечать не вожделеет, а ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава всегда норовит задавать вопросы сам, при этом ответы слушает нарочито невнимательно и каждый 2-ой ответ во всеуслышание заявляет ложью…

Проспект вливается в еще одну площадь. Фактически, это не совершенно площадь – просто справа размещается полукруглый сквер, за которым желтеет длинноватое здание с вогнутым фасадом, уставленным липовыми колоннами. Фасад желтоватый, и кустики ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава в сквере какие-то вяло-желтые, как будто в канун озари, и потому я не сходу замечаю в центре сквера очередной «стакан».

Сейчас он целехонек и поблескивает как новый, как будто его только сейчас с утра установили тут, посреди желтоватых кустов, – цилиндр высотой метра в два и метр в поперечнике ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, из полупрозрачного, схожего на янтарь материала. Он стоит совсем вертикально, и округлая дверца его плотно закрыта.

На борту у Вандерхузе вспышка интереса, а Щекн еще раз показывает свое безразличие и даже презрение ко всем этим предметам, «не увлекательным его народу»: он немедля принимается почесываться, повернувшись к «стакану ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава» задом.

Я обхожу «стакан» кругом, позже берусь 2-мя пальцами за выступ на округлой двери и заглядываю вовнутрь. 1-го взора мне полностью довольно – заполняя своими страшенными суставчатыми мослами весь объем «стакана», выставив впереди себя шипастые полуметровые клешни, глупо и темно взглянул на меня 2-мя рядами мутно-зеленых бельм огромный ракопаук с ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава Пандоры во всей собственной красоте.

Не ужас во мне сработал, а спасительный рефлекс на полностью неожиданное. Я и ахнуть не успел, как уже изо всех сил упирался плечом в захлопнутую дверцу, а ногами – в землю, с головы до ног влажный от пота, и любая жилка у меня дрожит ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава.

А Щекн уже рядом, готовый к незамедлительной и решительной схватке, – покачивается на вытянутых напружиненных ногах, выжидательно поводя из стороны в сторону лобастой головой. Ослепительно белоснежные зубы его мокро поблескивают в уголках пасти. Это продолжается всего несколько секунд, после этого он сварливо спрашивает:

– В чем дело? Кто тебя оскорбил?

Я нашариваю рукоять ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава скорчера, заставляю себя оторваться от окаянной дверцы и принимаюсь пятиться, держа скорчер на изготовку. Щекн отступает совместно со мной, все более раздражаясь.

– Я задал для тебя вопрос! – заявляет он с негодованием.

– Ты что все-таки, – говорю я через зубы, – до сего времени ничего не чуешь?

– Где? В этой ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава будке? Там ничего нет!

Вандерхузе с профессионалами взволнованно галдят над ухом. Я их не слушаю. Я и без их знаю, что можно, к примеру, подпереть дверцу бревном – если найдется – либо спалить ее полностью из скорчера. Я продолжаю пятиться, не спуская глаз с дверцы «стакана».

– В будке ничего нет! – напористо ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава повторяет Щекн. – И никого нет. И много лет никого не было. Хочешь, я открою дверцу и покажу для тебя, что там ничего нет?

– Нет, – говорю я, кое-как управляясь со своими голосовыми связками. – Уйдем отсюда.

– Я только открою дверцу…

– Щекн, – говорю я. – Ты ошибаешься.

– Мы никогда не ошибаемся. Я иду ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава. Ты узреешь.

– Ты ошибаешься! – рявкаю я. – Если ты на данный момент же не пойдешь за мной, означает, ты мне не друг и для тебя на меня наплевать!

Я круто поворачиваюсь на каблуках (скорчер в опущенной руке, предохранитель снят, регулятор на непрерывный разряд) и шагаю прочь. Спина у меня большая ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, во всю ширину проспекта, и совсем беззащитная.

Щекн с очень недовольным и брезгливым видом шлепает лапами слева и сзади. Ворчит и задирается. А когда мы отходим шагов на двести и я совершенно уже успокаиваюсь и принимаюсь находить ходы к примирению, Щекн вдруг исчезает. Только когти шарахнули по асфальту. И вот ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава он уже около будки, и поздно уже кидаться за ним, хватать за задние ноги, волочь дурачины прочь, и скорчер мой сейчас уже совсем бесполезен, а окаянный голован приоткрывает дверцу и длительно, нескончаемо длительно глядит вовнутрь «стакана»…

Позже, так и не издав ни одного звука, он опять прикрывает ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава дверцу и ворачивается. Щекн униженный. Щекн уничтоженный. Щекн, неоспоримо признающий свою полную непригодность и готовый потому перетерпеть в предстоящем хоть какое с ним воззвание. Он ворачивается к моим ногам и усаживается боком, невесело опустив голову. Мы молчим. Я избегаю глядеть на него. Я гляжу на «стакан», чувствуя, как струйки пота на ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава висках высыхают и стягивают кожу, как уходит из мускул мучительная дрожь, сменяясь тоскливой тягучей болью, и больше всего на свете мне охото на данный момент прошипеть: «С-с-скотина!..» и со всего размаха, с плачущим выдохом залепить оплеуху по этой невеселой, дурацкой, упорной, безмозглой лобастой башке ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава. Но я говорю только:

– Нам подфартило. Почему-либо они тут не нападают…

Сообщение из Штаба. Подразумевается что «прямоугольник Щекна» является входом в межпространственный тоннель, через который и было выведено население планетки. Предположительно, Странниками…

Мы идем по не по привычке пустому району. Никакой живности, даже комары куда-то пропали. Мне это ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава быстрее не нравится, но Щекн не обнаруживает никаких признаков беспокойства.

– Сейчас вы запоздали, – ворчит он.

– Да, похоже на то, – отзываюсь я с готовностью.

После инцидента с ракопауком Щекн заговаривает в первый раз. Кажется, он склонен побеседовать о стороннем. Склонность эта проявляется у него редко.

– Странники, – ворчит он. – Я много ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава раз слышал: Странники, Странники… Вы совершенно ничего о их не понимаете?

– Сильно мало. Знаем, что это сверхцивилизация, знаем, что они намного сильнее нас. Предполагаем, что они не гуманоиды. Предполагаем, что они освоили всю нашу Галактику, при этом очень издавна. Еще мы предполагаем, что у их нет дома – в нашем либо в ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава вашем осознании этого слова. Потому мы и называем их Странниками…

– Вы желаете с ними повстречаться?

– Да как для тебя сказать… Комов дал бы за это правую руку. А я бы, к примеру, предпочел, чтоб мы не повстречались с ними никогда…

– Ты их боишься?

Мне не охото дискуссировать эту делему ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава. В особенности на данный момент.

– Видишь ли, Щекн, – говорю я, – это длиннющий разговор. Ты бы все-же посматривал по сторонам, а то, я смотрю, ты стал некий растерянный.

– Я поглядываю. Все расслабленно.

– Ты увидел, что тут вся живность пропала?

– Это поэтому, что тут нередко бывают люди, – гласит Щекн ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава.

– Ах так? – говорю я. – Ну, ты меня успокоил.

– На данный момент их нет. Практически.

Кончается 40 2-ой квартал, мы подходим к перекрестку. Щекн заявляет вдруг:

– За углом человек. Один.

Это дряблый старик в длинноватом черном пальто до пят, в меховой шапке с наушниками, завязанными под взлохмаченной грязной бородой, в перчатках ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава развеселой ярко-желтой раскраски, в несуразных ботинках с матерчатым верхом. Двигается он с большущим трудом, еле ноги волочит. До него метров 20, да и на этом расстоянии ясно слышно, как он тяжело, с присвистом дышит, а время от времени постанывает от напряжения.

Он грузит телегу на больших тонких ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава колесиках, что-то вроде детской коляски. Убредает в разбитую витрину, навечно исчезает там и так же медлительно выбирается назад, делая упор одной рукою о стенку, а другой, скрюченной, придавливает к груди по две, по три банки с колоритными этикетками. Всякий раз, подобравшись к собственной коляске, он обессиленно опускается на ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава трехногий раскладной стульчик, некое время посиживает бездвижно, отдыхая, а потом принимается так же копотливо и осторожно перекладывать банки из-под скрюченной руки на телегу. Позже опять отдыхает, как будто дремлет сидя, и опять подымается на трясущихся ногах и направляется к витрине – длиннющий, темный, согнутый практически напополам.

Мы стоим на ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава углу, практически не прячась, так как нам ясно: старик ничего не лицезреет и не слышит вокруг. По словам Щекна, он тут совершенно один, вокруг никого больше нет, разве что очень далековато. У меня нет ни мельчайшего желания вступать с ним в контакт, но, по-видимому, придется это сделать – хотя бы для того ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, чтоб посодействовать ему с этими банками. Но я боюсь его напугать. Я прошу Вандерхузе показать его Эспаде, пусть Эспада обусловит, кто это таковой – «колдун», «солдат» либо «человек».

Старик в десятый раз разгрузил свои банки и снова отдыхает, сгорбившись на трехногом стульчике. Голова его мелко трясется и клонится ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава все ниже на грудь. Видимо, он засыпает.

– Я ничего подобного не лицезрел, – заявляет Эспада. – Побеседуйте с ним, Лев…

– Уж очень он стар, – с колебанием гласит Вандерхузе.

– На данный момент умрет, – ворчит Щекн.

– Вот конкретно, – говорю я. – В особенности если я появлюсь перед ним в этом моем радужном балахоне…

Я не успеваю ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава договорить. Старик вдруг резко подается вперед и мягко валится боком на мостовую.

– Все, – гласит Щекн. – Можно подойти поглядеть, если для тебя любопытно.

Старик мертв, он не дышит, и пульс не щупается. Судя по всему, у него широкий инфаркт и полное истощение организма. Но не от голода. Просто ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава он очень, немыслимо дряхл. Я стою на коленях и смотрю в его зеленовато-белое костлявое лицо со щетинистыми сероватыми бровями, с приоткрытым беззубым ртом и провалившимися щеками. Очень человеческое, совершенно земное лицо. 1-ый обычный человек в этом городке. И мертвый. И я ничего не могу сделать, так как у меня с ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава собой только полевая аппаратура.

Я вкалываю ему две ампулы некрофага и говорю Вандерхузе, чтоб сюда прислали докторов. Я не собираюсь тут задерживаться. Это глупо. Он не заговорит. А если и заговорит, то не скоро. Перед тем как уйти, я еще с минутку стою над ним, смотрю ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава на коляску, наполовину загруженную консервными банками, на опрокинутый стульчик и думаю, что старик, наверняка, везде таскал за собой этот стульчик и поминутно присаживался отдохнуть…

Около 18-ти часов начинает смеркаться. По моим расчетам, до конца маршрута остается еще часа два ходу, и я предлагаю Щекну отдохнуть и поесть. В отдыхе Щекн не нуждается ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, но, как обычно, не упускает варианта еще раз перекусить.

Мы устраиваемся на краю широкого высохшего фонтана под сенью какого-то мифологического каменного чудища с крыльями, и я вскрываю продовольственные пакеты. Вокруг мутно светлеют стенки мертвых домов, стоит мертвая тишь, и приятно мыслить, что на 10-ках км пройденного маршрута уже ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава нет мертвой пустоты, а работают люди.

Во время пищи Щекн никогда не говорит, но, насытившись, любит поболтать.

– Этот старик, – произносит он, кропотливо вылизывая лапу, – его вправду воскресили?

– Да.

– Он опять живой, прогуливается, гласит?

– Навряд ли он гласит и тем паче прогуливается, но он живой.

– Жалко, – ворчит Щекн.

– Жалко ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава?

– Да. Жалко, что он не гласит. Любопытно было бы выяснить, что там…

– Где?

– Там, где он был, когда стал мертвым.

Я усмехаюсь:

– Ты думаешь, там чего-нибудть есть?

– Должно быть. Должен же я куда-то деваться, когда меня не станет.

– Куда девается электронный ток, когда его выключают? – спрашиваю я ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава.

– Этого я никогда не мог осознать, – признается Щекн. – Но ты рассуждаешь неточно. Да, я не знаю, куда девается электронный ток, когда его выключают. Но я также не знаю, откуда он берется, когда его включают. А вот откуда взялся я – это мне понятно и понятно.

– И где же ты был, когда ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава тебя еще не было? – каверзно спрашиваю я.

Но для Щекна это не неувязка.

– Я был в крови собственных родителей. А ранее – в крови родителей собственных родителей.

– Означает, когда тебя не будет, ты будешь в крови собственных деток…

– А если у меня не будет малышей?

– Тогда ты будешь в земле ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, в травке, в деревьях…

– Это не так! В травке и деревьях будет мое тело. А вот где буду я сам?

– В крови твоих родителей тоже был не ты сам, а твое тело. Ты ведь не помнишь, каково для тебя было в крови твоих родителей…

– Как это – не ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава помню? – удивляется Щекн. – Очень почти все помню!

– Ну да, вправду… – бормочу я, сраженный. – У вас же генетическая память…

– Именовать это можно как угодно, – ворчит Щекн. – Но я вправду не понимаю, куда я денусь, если на данный момент умру. Ведь у меня нет малышей.

Я принимаю решение закончить этот ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава спор. Мне ясно: я никогда не сумею обосновать Щекну, что там ничего нет. Потому я молчком сворачиваю продовольственный пакет, укладываю его в заплечный мешок и усаживаюсь поудобнее, вытянув ноги.

Щекн кропотливо вылизал вторую лапу, привел в безупречный порядок шерстку на щеках и опять заводит разговор.

– Ты меня поражаешь, Лев ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, – заявляет он. – И все вы меня удивляете. Неуж-то вам тут не надоело?

– Мы работаем, – возражаю я лениво.

– Для чего работать без всякого смысла?

– Почему же – без смысла? Ты же видишь, сколько мы узнали всего за один денек.

– Вот я и спрашиваю: для чего вам узнавать то, что не имеет смысла? Что ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава вы будете с этим делать? Вы все узнаёте и узнаёте и ничего не делаете с тем, что узнаёте.

– Ну, к примеру? – спрашиваю я.

Щекн – величавый спорщик. Он только-только одержал одну победу и сейчас очевидно рвется одержать вторую.

– К примеру, яма без дна, которую я отыскал ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава. Кому и для чего может пригодиться яма без дна?

– Это не совершенно яма, – говорю я. – Это быстрее дверь в другой мир.

– Вы сможете пройти в эту дверь? – осведомляется Щекн.

– Нет, – признаюсь я. – Не можем.

– Для чего же вам дверь, в которую вы все равно не сможете пройти?

– Сейчас не можем ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, а завтра сможем.

– Завтра?

– В широком смысле. Послезавтра. Через год…

– Другой мир, другой мир… – ворчит Щекн. – Разве вам тесновато в этом?

– Как для тебя сказать… Тесновато, должно быть, нашему воображению.

– Еще бы! – ядовито произносит Щекн. – Ведь стоит вам попасть в другой мир, как вы на данный момент же начинаете ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава переделывать его наподобие вашего собственного. И конечно, вашему воображению опять становится тесновато, тогда и вы ищете еще какой-либо мир и снова принимаетесь переделывать его…

Он вдруг резко обрывает свою филиппику, и в то же мгновение я ощущаю присутствие стороннего. Тут. Рядом. В 2-ух шагах. Около постамента с мифологическим чудищем.

Это ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава совсем обычный туземец – судя по всему, из категории «человеков» – крепкий статный мужик в брезентовых брюках и брезентовой куртке на нагое тело, с магазинной винтовкой, висячей на ремне через шейку. Копна нечесаных волос спадает ему на глаза, а щеки и подбородок выскоблены до гладкости. Он стоит у постамента совсем бездвижно ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, и только глаза его нерасторопно передвигаются с меня на Щекна и назад. Судя по всему, в мгле он лицезреет не ужаснее нас. Мне неясно, как он умудрился так бесшумно и неприметно подобраться к нам.

Я осторожно завожу руку за спину и включаю линган транслятора.

– Подходи и садись ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, мы друзья, – одними губками говорю я.

Из лингана с полусекундным замедлением несутся гортанные, не лишенные приятности звуки.

Незнакомец содрогается и отступает на шаг.

– Не страшись, – говорю я. – Как тебя зовут? Меня зовут Лев, его зовут Щекн. Мы не неприятели. Мы желаем с тобой побеседовать.

Нет, ничего не выходит ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава. Незнакомец отступает еще на шаг и наполовину укрывается за постаментом. Лицо его как и раньше ничего не выражает, и непонятно даже, осознает ли он, что ему молвят.

– У нас смачная пища, – не сдаюсь я. – Может быть, ты голоден либо хочешь пить? Садись с нами, и я с наслаждением тебя угощу…

Мне ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава вдруг приходит в голову, что туземцу должно быть достаточно удивительно слышать это «мы» и «с нами», и я торопливо перехожу на единственное число. Но это не помогает. Туземец совершенно прячется за постаментом, и сейчас его не видно и не слышно.

– Уходит, – ворчит Щекн.

И я здесь же опять вижу туземца ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава – он длинноватым, скользящим, совсем бесшумным шагом пересекает улицу, ступает на обратный тротуар и, так никогда и не оглянувшись, прячется в подворотне.

2 июня 78-го года

ЛЕВ АБАЛКИН ВООЧИЮ

Около 18.00 ко мне ввалились (без предупреждения) Андрей и Сандро. Я упрятал папку в стол и сразу строго произнес им, что не потерплю никаких ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава деловых дискуссий, так как сейчас они подчинены не мне, а Клавдию. Не считая того, я занят.

Они принялись жалобно ныть, что пришли совсем не по делам, что заскучали и что нельзя же так. Что-что, а ныть они могут. Я смягчился. Был открыт бар, и некое время мы с ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава наслаждением гласили о моих кактусах. Позже я вдруг совсем случаем нашел, что говорим мы уже не столько о кактусах, сколько о Клавдии, и это еще было как-то оправданно, так как Клавдий собственной шишковатостью и колючестью мне самому напоминал кактус, но я и ахнуть не успел, как эти молодые ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава провокаторы очень ловко и естественно съехали на дело о биореакторах и о Капитане Немо.

Не подавая виду, я отдал им войти в раж, а потом, в самый кульминационный момент, когда они уже решили, что их начальник полностью готов, предложил им убираться вон. И я бы их изгнал, так как ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава здорово разозлился и на их, и на себя, но здесь (снова же без предупреждения) заявилась Алена. Это судьба, помыслил я и отправился на кухню. Все равно было уже время ужинать, а даже молодым провокаторам понятно, что при сторонних о наших делах говорить не полагается.

Вышел очень милый ужин ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава. Провокаторы, забыв вообще обо всем, распускали хвосты перед Аленой. Когда она их среза́ла, распускал хвост я – просто для того, чтоб не давать супу остыть в горшке. Кончился этот парад петухов величавым спором: куда сейчас пойти. Сандро добивался идти на «Октопусов» и притом немедля, так как наилучшие вещи у их ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава бывают сначала. Андрей кипятился, как самый реальный музыкальный критик, его выпады против «Октопусов» были страстны и поразительно малосодержательны, его теория современной музыки поражала собственной свежестью и сводилась к тому, что сегодня ночкой самое время опробовать под парусом его новейшую яхту «Любомудр». Я стоял за шарады либо, в последнем случае ЛЕВ ВЯЧЕСЛАВОВИЧ АБАЛКИН. 5 глава, фанты. Алена же, смекнувшая, что я сейчас никуда не пойду и вообщем занят, расстроилась и принялась хулиганить. ««Октопусов» – в реку! – добивалась она. – По бим-бом-брамселям! Давайте шуметь!» И т.д..


levie-i-pravie-v-politicheskoj-zhizni-industrialnih-stran-v-1920-e-gg.html
levij-poyasnichnij-limfaticheskij-stvol.html
levisticum-e-radice-ferm-33c-d2-ili-d3.html